Tags: рассказ2016

ККК

Хороший текст памяти Егора Радова

ME AND MR. WALSH

В журнальный вариант интервью это не вошло - просили попроще, но я хорошо помню о чем мы говорили без диктофона за неделю до основной встречи в квартире его матери.

Первая мысль при взгляде на его физиономию - Джеймс Кегни. Вторая - не совсем, скорее Вэн Хефлин. Не удивительно, ведь как я еще в девятом классе вычитал в литэнциклопедии, по отцу он был Вальш, то есть - Уолш, точнее отец по паспорту Вальш, то есть Уолш, то есть англичанин. Как выговаривал это слово Александр Галич!..

На предварительную встречу он пришел как в гангстерском фильме - из ресторана, куда заглянул, получив гонорар, трогательно рассказывая, как раскуривал ему сигару учтивый официант. Совсем как Вэн Хефлин в том фильме с Робертом Тейлором.

Разумеется, я сказал ему об английских корнях и про сходство с Джимми Кегни, которого он, ничего страшного, не знал или не помнил и я процитировал ему Дилана:

When they let him out in '71 he'd lost a little weight
But he dressed like Jimmy Cagney and I swear he did look great

Дилана он, конечно, знал, но песню эту длиннющую не помнил, и тут же пояснил, что ему больше нравится Ти Рекс.

Плюнув на то, что я, скорей всего, как всегда, не смогу потом восстановить того, о чем с энтузиазмом рассказываю, отвечая на вопросы человека, который относится ко мне с непонятным уважением, я говорил примерно следующее:

Егор, перед вами человек средневековья без реконструкции, я плюнул на формальности чорт знает когда, допустим, в Алупке, летом семидесятого, перечитав к тому времени Стивенсона и Вальтера Скотта, где обнаружил всё необходимое, кроме языка подлинников, я понял это, когда убедился, что не сумею сконструировать машину времени, а стало быть, и наряжаться мне не для кого.

Я человек средневековья от природы, как элементы алхимии в музыке британских ансамблей, которые вам, как я заметил, нравятся, во мне это присутствует как действие препарата (он слегка поморщился) и мне не нужны суфлеры и репетиторы.

Если бы я был другим, со мною беседовали бы не вы, а кто-нибудь другой. И я не собираюсь изумлять вас уймой сведений, потому что, простите за банальность, забыл больше, чем знают те, кто готов вас изумить.

Видите ли, сегодня, сейчас практически любой человек может ознакомиться с трудами того же Уильяма Сибрука или Мэнли Холла так же легко, как десять лет назад его соплеменники хавали Фрейзера или Мишле.

Кроули можно не читать, потому что там нечего цитировать... но через какое-то время они доберутся, скажем, до Линна Торндайка, знанием которого, как я заметил, не очень торопятся щеголять некоторые грамотные москвичи, а это основательный автор, и что тогда делать с этой темой, как говорят у нас на Украине, мистер Вальш, пiздно всравшимся оккультистам?

Сами понимаете, секретная информация в их устах будет звучать как пересказ монолога Лиона Измайлова.

Через неделю мы записали бледное подобие моих базаров на диктофон в безалкогольном режиме. А тогда я тоже выпил киновского, и мы еще час с лишним говорили про его любимый Ти Рекс.

С тех пор минуло двадцать лет.

*

ККК

Свинцовый (рассказ ни о чем)

Большая столовая на третьем этаже почему-то не работала, и мне пришлось подняться в крохотный буфет на шестом, застав там моего недруга, с недавних проявляющего к моей персоне нескрывемую неприязнь, в которой, впрочем, не было ничего удивительного.

В тесноте помещения общение было неминуемо.

"Как настроение?" - дружелюбно поинтересовался я у девицы, стараясь не смотреть ей в лицо.

"А каким оно может біть после концерта Роллинг Стоунз?" - ответила она вопросом на вопрос, опрокинув взглядом мой стакан с бледной водкой.

"Не знаю - не бывал" - произнес  я вслух, а місленно добавил: году в 65-м, вероятно, хорошее, только не здесь, а где-нибудь в Ричмонде..."

К концерту готовились, ворошили прошлое, а те, у кого его нет, активно заправлялись, разбодяживая свой скромный кругозор, чужими бреднями про никому не нужных в СССР Роллингов, которые кроме сексуальной бравады ничем тут и не славились, не считая жалистной песенки "Эйнджи" с болгарского пласта, возникшей как-будто  в догонку "Чернобровой дивчине" Самоцветов.

Но секс - единственное имущество прлетария, последний довод голодранца, которым он может щегольнуть перед другими обитателями ночлежки, особенно в прошедшем времени.

Конечно, я произнес свою тираду молча. Чернобровое создание меня и без таких откровений ненавидело. Я смог убедиться в этом ровно через неделю, когда оно подошло ко мне и, не поздоровавшись, выдало заготовленный текст:

"В среду у меня утренний эфир, думаете, мне приятно заходить в  студию, где меня ждет гора  окурков? Надо убирать за собой!.."

-  Сочувствую. Но эти окурки не мои. Их оставляет кто-то другой, поскольку моя программа выходит по средам, причем иногда в записи. Не могут же они дожидаться именно вас всю неделю?"

Но она меня, прохоже, не слушала, заранее объединив меня с кучей окурков в этом месте.

Через неделю провокация повторилась: "я вынуждена ставить повторы вашей передачи, а она у вас меньше часа. Возникают дыры в эфире. Вы это специально делаете?"

- Нет. Так иногда получается, потому что нахальный тип передо мною затягивает свои беседы со звездами русского говно-рока на пять, а то и на семь минут. Я всё выясню и дополню, допишу недостающий метраж другими песнями..."

И в этот раз она не дослушала моих пояснений.

Сегодня, двадцать лет спустя, все мы уже пожилые люди, маемся от свинцовой тяжести и смоляной тягучести вздорных воспоминаний о в сущности пустячных конфликтах между пустячными людьми с пустячным исходом.

Ах, ну да! - если она пускает в эфир повторы моих передач, значит ей приходится их, хотя бы частично, прослушивать. Вряд ли ей не действует на нервы и стиль и материал, и акцент, и вообще...

Так называемый "классический рок" в девяностые напоминал груду размороженной падали. Которую, кто на плов, кто на котлетки, разбирают его любители - потомственные мазохисты, с тайным воплем "за это можно всё отдать!" А что, собственно, "всё"?

Большой свинцовый пролетарский хуй из рыболовных грузиков, который переплавят и установят в виде цеппелина на станции Токсово. Благо дело, эскиз уже имеется.

О музыке тогда серьезно рассуждали специалисты с однотипными и точными прозвищами: Никита Цеппелин, Лёха Дженесис, Влад Пинк Флойд и т.п.

Я лично знал троих, откликавшихся на собачий окрик: "Битл!"

Значит скоро должны появиться (а може уже и есть): Демьян Шнур, Устин Янка, Макс Егор, Ульяна Зоопарк.

Причем, как говорили когда-то, "в количестве".

*

ККК

Как сейчас пишут

После сорока оба располнели, но ему по-прежнему хотелось ее поднять, взяв за талию, она не разрешала, опасаясь, что он надорвется, но постепенно стала позволять, чтобы он не переживал, скрывая свою способность к левитации, пока однажды они не поднялись в воздух вместе и не вылетели в балконную дверь, полагая, что все это им снится и они ни чем не рискуют, но тут им синхронно приспичило, а пролетали они в тот момент над правительственной дачей, и продукты распада свалились прямо на голову хозяину с дорогой импортной двустволкой, который тут же выстрелил в небо, продырявив влюбленным ягодицы, с тех пор они не летают где попало получают пенсию по инвалидности, изредка давая уроки мастерства богатым супружеским парам.


ККК

На хомутике

В демагогии младокосерваторов на темы поп-культуры в первую очередь изумляет мозолистый ресурс невежества и чванства - не дикарского простодушия (это разные вещи), а именно той - старосовдеповской уверенности, будто для того, чтобы быть в курсе, достаточно не пропускать "концерты зарубежной эстрады", а про то, что не покажут там, рано или поздно растолкует в "Ровеснике" журналист.
И старику в шестьдесят не кажется подозрительным, что, не в тринадцать, а в двадцать пять, он зачем-то слушал группы, адресованные британской шпане начальных классов.
Так детская наивность ведет и подводит нашего "папуаса" от примитивных кумиров второй молодости к серьезным и мстительным идолам первобытной веры, опороченным и оклеветанным, теми, чья тайная цель обосрать и ровесник и слейд.
А на реликтовом капище не стыдно и сплясать танец экспертов и высказаться за народ - мы не в гостях, мы дома.
Наконец-то мы можем щегольнуть своей "отсталостью" по-индейски - с перьями и гигаканьем, только уже с примесью академического снобизма.
Впрочем, и якобы антипод советского комсюка-инфантила - мужичок-джазист с педерасточкой на хомутике из кожзаменителя, подает голос не реже, правда в основном устами патриотических лебедушек.
Пятница развращает робинзона. А робинзону все равно.

*

В болезненной реакции паралимпийского пула на новый фильм Серебренникова нет ничего принципиально нового, хотя один старый нюанс все же достоин внимания.
Ни один из байопиков о рано умерших рок-звездах или судьбе поколения их поклонников, снятых на Западе в семидесятых - "Элвис" с Куртом Расселлом, "Звездная пыль" с Дэвидом Эссексои и Адамом Фэйтом, не говоря про "Историю Бадди Холли", с позиции аборигена-меломана вообще не воспринимался как часть "истории", или даже как заслуживающая обсуждения тема.
И дело тут не в достоверности повествования или актерского сходства с реальными персонажами, а в нежелании богатыря в сапогах-луноходах принимать всерьез жизнь и творчество Бадди Холли или Элвиса, вне зависимости от того, каким его сыграл, скажем, Курт Расселл.
Снобирование старого материала продолжалось, покуда "держаться корней" не стало комильфо и не менее престижно, чем держаться за японский зонтик. Чужих и чуждых корней, естественно. Свои корешки выглядят неказисто.


*


ККК

Патриотизм

В эти же дни почти сорок лет назад, у себя в городе, на выходе из главпочтамта повстречалась мне С. Пермакова, богемная тётя, выглядевшая моложе своих лет.
Что делал?
Отослал второе письмо в "Известия". С уведомлением. На первое не ответили, хотя обязаны.
А шо за письмо?
В поддержку Сахарова. Вам бы тоже не мешало.
Фригидное кокетство сползает с кукольной мордочки как воск, С. Пермакова стареет на глазах - сквозь дефицитную пудру "Ланком" на меня смотрит её батя, сталинский опер, хитрожопый до абсурдного.
Обожди!.. а шо с ним такое?
Травят приличного человека, ради нас страдает, а мы - скоты и пидоры, в рот набрали...
Обожди, не ругайся! А шо - разве он про нас разной чепухи не говорил американцам, не?..
Москва, двадцать первый век, мой собеседник - бытовой алкоголик, полунаркоман, эксгибиционист и нереализованный гей, сквозь зубы отвечает на мою конструктивную критику человеческих пороков в лицах: ну вы же там про нас всякую херню городите и вывешиваете, думаете, нам приятно?

Вам лишь бы ляпнуть, а мы здесь живем, это наша жизнь, наша...
Да кто это "мы", когда самая задрипаная совковая конура была оборудована тайниками, куда члены семьи,стар и млад, прятали друг от друга "ценности" и компромат от сталинских облигаций до порнушки ч/б, не говоря уже про нестандартную родню?
Как только человек перестает говорить себе "вот я мудак" в единственном числе, его голос автоматом сливается с хоровым обещанием от имени коллектива: отребью человечества
cколотим крепкий гроб! гроб — огурчик, отборный, любительский...
И не важно, кого из "них" они имеют в виду.

Сказано же: за свет и мир мы боремся,
они — за царство тьмы.

27. 12. 16.
ККК

ретроспективно

5. 12. 16.

Патриотизм пустого места всегда подразумевает некую карнавальную площадку, призрачный луна-парк, где толчется, бормоча под нос телефонные номера сквозная и невнятная "цветистая сложность", в которой невзыскательный фантазер при желании может и должен различать "ярких" мыслителей, умеренных и радикалов, и т.п. упиваясь двойственным положением, когда не понятно, кто кого ничтожней и кто кому мерещится.

Такой суррогатный дух напоминает фонограмму праздничной массовки в танцевальных альбомах у Джеймса Ласта, только без музыки.

*

Экспресс на киншасу:

Продавец колготок и термолосин увещевает голосом протоиерея смирнова:

не закатываются, не кашлатятся - носите на здоровье!..

и создается впечатление, что по соседним вагонам работают с пассажирами другие знаковые фигуры столичного полубомонда - сипит дуда, лает сашка и так далее:

а это наши - мягкие и хорошие, черненькие есть, шоколадные... тула, тула.... китайские все скрипят, а это наши - хорошие, тула-тула...

*

5. 12. 15.

А вот практически в каждом издании было свое криптофашистское лобби, на которое и евсекция и меньшинства смотрели сквозь пальцы ради верности общим кумирам детства - коил, гроб и т.д.

И такой герой непременно демонстрировал след от омоновского поджопника, который он любовно ретушировал и обновлял, а первые годы после девяносто тртьего не мыл вовсе - не дай б-г сотрется.

Чем и заслужил прозвище Царевна Несмывана.

*

5. 12. 15.

А ведь корпоративный шовинизм старикакеров и младоконсервякеров зиждется совсем не на вере будто в девяностые у них был и панк-сцена и андеграунд и все, что здесь не хуже, чем там, а на возможности врать об этом себе и малолеткам под ядерным зонтиком в собственном соку, не опасаясь разоблачения, пока не надоест.

Сказано же "у нас была прекрасная эпоха" о времени, когда мытье раз в полгода было нормой - я застал людей, которые были счастливы этой нормы придерживаться, один из них был профессиональным танцором, кстати.





*

ККК

.

- Я между прочим, когда ходил, сказал им "почему у вас рис сухой?"

- А они?..

- А они, эти твои "они" сделали вид, что твоя моя нэ понымай.

- Ты наверно тихо спросил?

- Я спросил два раза "почему у вас рис такой" и "почему увас рис неправильно сварен"!



- У Али? был Али?

- Был другой - какая разница. И он повернулся задницей и медленно отошел к бабе с молдавским акцентом.


- Может он не понял?

- Чего? что рис неправильно сварили? ты же поняла, а он не понял? на суахили им объяснять, что неправильно варят, а мне потом претензии! Стою как лошадь в магазине и "почему у вас рис сухой", "почему вас рис сухой, почему..." - мерзко стало, бухнуть захотелось: почему у вас рис сухой, блятьнахуйблять?!!

- Так прямо и заорал? а они?

- Подошел охранник и с улыбочкой мне "может быть вам еще рассказать почему у курцхааров шерсть короткая?"


*

ККК

арабески и тантамарески

Женский вокал после сорока и далее меняется, и начинает звучать как вокал мужской, даже мужицкий на убыстренной скорости, как будто солиста слегка подкастрировали.


Да и у дяденек вместо бельканто, прорезаются вицинские интонации, но дяденькам все равно кажется, что у них бельканто. Разумеется, это касается тех, у кого оно было.


Только если приемы Вицина вызывают гомерический смех, даже там, где это не совсем уместно, то огрубелый клекот полустарух производит гнетущее, клиническое впечатление, потому что от публики требуется делать вид, будто она не замечает этой злокачественной метаморфозы, продлевая чужую зрелость и собственную молодость методами самой вульгарной черной магии.


Особенно это касается тётенек поколения системных пиплов, легкомысленно вклеивших свои фото, вырезав нужные места, кто у Джэнис Джоплин, кто у Джони Митчелл.


По фотомордочкам они прежние, а голоса неновые, только эта неновизна ничего общего не имеет с трагической усталостью Билли Холлидей, потому что сценическому образу Леди Дэй поскорей бы умереть, а этим - как можно дольше командовать в членах вагинального политбюро.



Эти тётеньки напоминают нам сорокалетних мальчиков, которые вклеивали свои личики вырезав дырочку в головке гитлерюгенда или вандерфогеля, но потом поправились, неохотно признав, что здесь не германия, и они не немцы, а главное - начальство от этого не в восторге, хотя и те и другие могут зигнуть при случае и без, но вместо горящего рейхстага, предпочитают вспоминать либо горящий белый дом или даже дворец одесских таки профсоюзов, расположенный за две тысячи верст от фамильных подмосковных гнезд, которые в огне не горят, бережно храня символику юных лет, которая и в огне не тонет.




*

ККК

ЭПШТЕЙН ПОД ГАРДЕРОБОМ





Мельников вышел из интернет-кафе с чувством времени потраченного зря.
Он оплатил два часа аренды, сел за удобный компьютер в тихом углу и “вышел по звонку” так и не выполнив того, за чем явился.
Вместо просмотра одного из фильмов, морочивших ему голову на прошлой неделе, он стал вычитывать данные этих картин, сравнивая информацию с иностранных и, скажем так, республиканских сайтов, запутался, занервничал, на какое-то время совсем перестав соображать, где, что и зачем он делает, с трудом очнулся и, сознавая, что время идет, начал было смотреть “Цену риска” с новым закадровым переводом, которую он, как оказалось, прекрасно помнит, и просидел как пень, пока девушка за кассой и визгливый мат малолетних игроманов не вывели его из оцепенения.
День был чудесный, за такие дни хочется ухватиться, как за портьеру, вспомнились ему прочитанные где-то слова. Похлопав себя по карманам, все ли забрал, Мельников, наконец, вернулся к действительности.
Ему на встречу двигался Эпштейн. Совсем не похожий на того Эпштейна, что крутился на фотках с Битлами, которыми торговали под гардеробом восьмиклассники. Тот Эпштейн был не совсем понятен маленькому Мельникову, но не раздражал, а этот - бородатый лысый блондин в камуфляже, честно говоря, действовал на нервы, как любой старожил двора и даже квартала.
Эпштейн работал в охране яхтклуба, который в прошлом году хотели поджечь.
Мельников двинулся навстречу соседу.
Едва заметно кивнув, поравнявшись, он не оглядываясь, подвел итоги своего визита в интернет-кафе. Всё, что запомнилось, это то, что “Сказанию о Сиявуше” в этом году сорок лет. Не густо.
Фотки у восьмиклассников весьма активно приобретал некто Самойлов, темно-русый пацанчик, похожий на маленького Бельмондо, на год младше Мельникова. Собственно, от него он и узнал тогда, кто такой тот Эпштейн. “Менеджер” тогда мало говорили, в основном “импрессарио”. Самойлов был словоохотлив и по-своему независим. В его маленькой жизни постоянно угадывались какие-то открытия и приключения, не имевшие ничего общего с престижными поездками или модными вещами от предков. Вскоре Самойлов и сам начал “фарцевать” картинками, там же, под гардеробом, когда в его распоряжении оказались аппарат и увеличитель, не без содействия, как подозревал Мельников, маминого ухажёра.
Вот она - моя жизнь, подумал Мельников, - от Эпштейна под гардеробом до Эпштейна в камуфляже. Кушайте с булочкой... - и он захохотал, как не делал этого с прошлой недели.
У других и такой не было. - серьезно резюмировал он, когда попустило.
Жив ли Самойлов, в городе ли он, Мельников точно сказать не мог, знал только, что тому лет пять назад запретили пить, и он формально, как многие у нас, соблюдает этот запрет.
Так же формально Мельников дал себе слово, что непременно отыщет Самойлова до того как погода испортится, и они обо всем, что было, поговорят подробно.
Они спокойно могли бы написать вместе книгу, или сценарий - рассказ за рассказом, главное начать, не обращая внимания на говнюков и скептиков, верно?
Ты у кого спрашиваешь? - не раздался ничей голос, и Мельников мысленно стряхнул наваждение. - Понятное дело, что никого, а что?
Ему снова никто не ответил.
Любимых писателей, кроме знакомых с детства фантастов, у Мельникова не появилось, а новых он не замечал.
Одно время ему грезилась своя машина с плеером, работа в соседнем городе и аудиокниги Лема, Шекли и Стругацких в динамиках над пустым задним сиденьем.
Мельников любил читать в пути, но последнее время сто лет никуда не выезжал.
Хотя не! ему понравился один кент, его, судя по тематике, поколения. Некто О. Сиповкин, автор двух кирпичиков про “Ротшильда” и “Карфаген”, хотя ни про то, ни про другое внутри не было ни строчки.
Обе книги можно было читать или не читать с любого места, и везде тебя подстерегала знакомая атмосфера. Почти полная независимость от остального мира в его развитии, как в заколдованном месте.
О. Сиповкин. Мельников даже не знал, как его по имени - Олег, Омар, Оноре... а может Ованес?
Опять начинается, выругался он, не заметив, как дошел туда, куда несли его ноги.
Он хлопнул в ладоши, сработал фотоэлемент и зеленые двери винного отдела бесшумно отползли в сторону.
*
ККК

МЕЛЬНИКОВ

Мельников почувствовал, как безумие подступает к его голове, не от самой земли, но все-таки снизу, приятными схватками от рук в карманах пальто, через рукава, куда-то в загривок, а оттуда, чуть помешкав между черепной коробкой и серым веществом, прямо в мозг., похожий на мойку для сразу нескольких стаканов.

И если череп откинуть, а стаканы убрать, оно будет брызгать во все стороны..

Это произошло с ним на прогулке в осенней аллее, в конце которой был кинотеатр, где Мельников смотрел цветной фильм по рассказу Роберта Шекли, с Мишелем Пикколи и Мари-Франс Писье в главных ролях.

В тот день, тоже осенний, тридцать три года назад, Мельников был с невестой. Фильм ему не понравился, потому что Пикколи, нервничая, срывал с головы паричок и закуривал, в точности как его невеста - он случайно застал ее за этим занятием в телефонной будке.

Чтобы как-то ослабить и погасить этот образ, Мельников принялся занимать себя праздными размышлениями на тему, а вот говорил ли кто-нибудь в начале ПиккОли вместо ПикколИ - ведь фамилия итальянская, или какая она там еще - корсиканская. Однако образ лысого, лобастого актера с характерными бровями, наоборот, делался еще отчетливей и ярче. Мельников видел гигантские клубы дыма на экране, и алый конец сигареты размером с кулак, то есть с человеческое сердце. Крутили хорошую копию.

Осознав, что это, в отличии от обид, нанесенных той невестой, ему вовек не забыть, Мельников, принимая правила игры, диктуемые ему теперь не извне, а из самого центра того, что находится у него на плечах, стал напевать, сперва про себя, а затем и вслух:

ПиккОли, пиккОли, дай воды напиться!.. время от времени срываясь на короткий, но искренний - редкость в его возрасте, хохот.

Я веду себя как Передонов, строго вымолвил он перед входом в винную лавку, и снабженные фотоэлементом зеленые двери молча распахнулись перед ним.

На следующее утро, он и не сомневался, что так оно и будет, Мельников безостановочно напевал "пикколи-пикколи", собственно, это были первые слова, какие он произнес, лежа с закрытыми глазами.

После обеда ему удалось удалить, точнее заменить корсиканскую фамилию на кое-что другое, более раннее.

"СиЯвуш, СиЯвуш, дай воды напиться!.." слышалось сквозь кашне из уст человека в той же аллее, где он бродил вчера.

Но и это не помогло.




*